mamedsp.com

Зима. Мороз. Похмельный январь. Вокруг лежит ненастоящий малогималайский снег, который и существует только потому, что следует изображать ясное время года, чтобы в головах у общественности не возникла путаница. Лавка керосинщика. Да, отец так и называл этого безымянного человека — Керосинщик.

(далее…)

Лампы, которые обыкновенно вешают обитатели частных домов у себя в саду — это отдельная форма жизни. Ее вывешивают без всяких украшательств, в нарочито обнаженном виде, словно подчеркивая, что свет сам по себе никому не важен, словно заявляя, что лампа — это мало кому понятное существо, возникшее под воздействием желания видеть происходящее. Что может происходить в саду, на заднем дворе после наступления темноты? Ничего там происходить не может. Там могут ходить люди, пытаться устроить скамейки или какие-нибудь прочие седалищные приспособления, они могут начать есть на открытом воздухе, полагая, что так оно здоровее. Там могут случиться пересечения взглядов, от которых едкий самоварный дым покажется вам сущей безделицей; там могут быть произнесены слова, от которых у любого естественного человека на глазах образуется пелена, а в сердце — заноза. Там, конечно же, будет скопище летательных насекомых, глупость которых только и позволяет, что маскироваться под любителей яркого света, а на самом деле всем им ничего другого не нужно, кроме как стать соучастниками происходящих под этой садовой лампой событий. Такие лампы всегда тщетно пытаются высветить тени в углах двора, и всегда им не хватает пары-тройки сотен ватт для того, чтобы чувствовать себя полезным. Такие лампы всегда покрыты не только налетом сгоревших заживо насекомых, но и серым, переливающимся ореолом безнадежности попыток шевелящихся под ними человечков заглянуть друг другу в глаза. Я бы никогда не хотел стать такой лампой.

Ночь. Обыкновенный двор, в котором может обитать все, что будет угодно вашему сознанию. Обыкновенное небо, закрашенное розовым свечением, обозначающим, что уже близится зима, или, того хуже, что зима уже настала. Воздух еще не морозен и не свеж, еще наполнен пряностью разлагающихся настроений и листьев, которые, подобно утраченным желаниям, подталкивают вас к разговору, но уже не пробуждают азартного намерения взять собеседника за руку. Самая обычная ночь, когда не хочется спать, но делать что-либо не хочется еще сильнее. В юго-западной части двора в темноте стоит человек и курит свою сигарету. Вы смотрите на него и вам страшно. Не потому, что этот человек представляет для вас опасность, а потому, что вы совершенно не понимаете, кто он, как он там оказался и чем он собирается заняться после того, как он, сделав последний свой ядовитый вдох, с тихим шелестом потушит свою сигарету и поднимет на вас свои глаза. Настоящие глаза, из плесени и винограда. Ему от вас ничего не нужно, просто вдруг ему захочется посмотреть на вас? Вам страшно и вы, затворив за собой дверь, обитую ватой и дерматином, решаете лечь в свою печальную постель, хранящую все воспоминания о каждой такой ночи. Чем пахнет такое одеяло? Воском? Вечерними новостями? Ужином, который вопреки всякому здравому смыслу, вы разогреваете не на газовой плите, а на угольной печке? Когда в следующий раз вы смотрите на то место, где стоял этот человек с сигаретой, его уже нет. Он был, но теперь там только старый обветшалый сарай, на одну половину наполненный зимним запасом каменного угля, а на другу половину пустой и свободный для духов, имеющих обыкновение выкуривать свою вечернюю сигарету, дымящуюся так, словно это костер, предназначенный для пробуждения вашей памяти из сна, покрытого одеялом, пахнущим разогретым ужином. Добрых снов.

Это был не такой дым, которые бывает от костра или такой, который обыкновенно поднимается из труб на соседних крышах. Это утренний дым, который танцует, неторопливо, размеренно, с осознанием того, что тот, кто на него смотрит, навсегда запомнит эту волшебную, завораживающую пластику воздуха, яда и нагретого поднимающимся солнцем ожидания.

(далее…)

Сторож из соседнего дома напротив умеет виртуозным способом распределять ресурсы реальности и выстраивать их в круговорот правдивых фактов, в череду циркулирующих потоков, в карусель нескончаемых образов, настоящих и осязаемых настолько, что любые философские постулаты и неоспоримые теологические истины в соприкосновении с этим торжеством жизнелюбия и добродушного позитивного отношения сразу же меркнут, морщатся и вообще чахнут. Он покупает себе на обед макароны, кефир и пачку рижских шпрот, которые еще каких-то пятнадцать лет назад считались символом роскоши, достатка и вообще европейского образа жизни.

(далее…)