Поговорят такое, покивают головами, вздохнут невнимательно и уйдут. Это ты надеешься, что уйдут. Так хочется, чтобы ушли, чтобы перестали стоять и говорить, чтобы перестали показывать свои цветные кнопки, чтобы поверили и ушли, оставили в покое, оставили тебя как есть, один на один с пустотой, как им думается, с пустотой и ошибочным мнением, на которое, конечно, каждый имеет право, но не каждый же день, честное слово, стоять вот так и рассматривать чужие цветные кнопки, которые ничем, в сущности, друг от друга не отличаются и не зачем запугивать ни в чем не повинного собеседника, если у него нет маленьких кнопок, значит и не было, значит, так было нужно, неужели не ясно, значит так было задумано, так легла карта, так сошлись обстоятельства, такое иногда случается, в конце-то концов.

Тебе не хочется быть неприятным, тебе хочется вежливо дождаться, чтобы они поговорили и ушли, а ты бы так и остался стоять в стороне, смотреть в пол и держать руки за спиной, которые, в сущности, те же крылья, но не надо говорить об этом громко. Если есть крылья, значит есть и маленькие цветные кнопки, так они думают, так они рассуждают. Сейчас услышат, вернутся и начнут стоять рядом, рассказывать, спрашивать, удивляться, что же это, мол, такое? Отчего такой подход к окружающим? Взялся бы за ум, изменил свое отношение, пересмотрел взгляды и стал, наконец, полноценным человеком, нажимал бы цветные кнопки, был счастлив сам и делал бы счастливыми других, дарил бы женщинам цветы, уют и ощущение стабильного психологического комфорта.

17 октября 2009

часть 1.

часть 2.

18 октября 2009

часть 1.

часть 2.

Приезжаешь домой
Слушаешь воду
Текущую в трубах

Что-то пропало в моих глазах. То ли туман, обманывающий собеседника, скрывающий, так сказать, потемки чужой души, то ли лживый заменитель гуманности, позволяющий эти самые потемки не прятать.

Или даже так:

Приходишь с работы
Слушаешь моду
В скачанных loop’ах

Тут же хочется сделать песню с хитовым припевом, чтобы запоминался, вгрызался в память, терзал язык и призывал уснувшее сердце спать дальше, в сладком наркозе мечтаний, выросших из истощенной почвы неразвеянных юношеских идеалов.

Оранжевый недружелюбный круг будет смотреть сквозь вас, не стараясь проявить взаимность. Он будет настолько равномерным, что распознать в нем шар вам поможет только память школьных уроков природоведения.

Буква j похожа на крючок вешалки и гвоздь, которым он прибит слишком высоко. От неудачного последнего удара молотка на месте гвоздя образовалась ямка и вдоль стены стала расти незаметная глазу трещина. Из нее по ночам в комнату пропитываются сны, которые устроены так, чтобы не оставлять после себя в памяти никаких следов.

Буква j похожа на перевернутого вниз головой собеседника. Он сопротивляется обманчивому течению беседы, но ничего не может поделать. Он ищет выход, но точка, нависающая над буквой, скрывает от него любые возможные пути отступления. Он пытается вспомнить на что еще похожа буква j и он сам. Он пытается уговорить себя в том, что буквы и цифры — это одно и тоже.

Тем временем, буква j становится похожа на поломанный саксофон. Она издает тихие, посапывающие звуки, которые гипнотизируют похожего на нее собеседника. Тот очень скоро теряет волю и начинает мычать себе под нос истерический мотив «одинокая женщина». Некоторые пассажи у него не получаются и от этого он морщится, болезненно и брезгливо.

Либретто и хореография - Олег Пак
Музыка - Мамед Садых-Пур

Молчаливый цвет - Альбина Додарходжаева
Два запаха - Елена Эзау, Элдияр Данияров
Ветер - Олег Пак, Асель Абакаева
Шаги под дождем - Елена Эзау, Альбина Додарходжаева, Ерсаин Мукаев, Бауржан Косманов
Падение в небо - Булат Ахмеджанов
Интродукция - артисты театра танца Гульнары Адамовой “Самрук”

Текст читает заслуженный артист Республики Казахстан Виктор Ашанин
Соло на флейте - Талгат Хасенов-Мухамедов

pendejo (02:04:12 7/08/2009)
это страшно несовременно и от этого авангардно
так сказал бы я

В один и таких вечеров он пришел — странный молодой человек, слишком аккуратно подстриженный для своей помятой одежды; на его лице, развалившись, сидела едва заметная постороннему взгляду улыбка знающего что-то такое, чего не знают другие. Войдя в комнату, он тут же расположился рядом и стал смотреть на меня, как на соучастника какого-то преступления, в котором и я, и он замешаны, но о котором никто не знает и не может знать, потому как “мы же цивилизованные люди и никому не расскажем наш маленький секрет”. Таких персонажей я всегда старался избегать, поскольку с ними обычно возникает слишком много неинтересных проблем; то у них есть теория того, “что же происходит НА САМОМ ДЕЛЕ, то нашпионят, как сукины сыны (зачеркн.) впадут в состояние экстатического плацебо, из которого их можно извлечь либо совместным распитием бутылки водки (что мне тогда не полагалось по уставу), либо основательным испугом (что делать мне было совершенно лень, поскольку я уже тогда разочаровался в действенности этого метода в наше время). После ежевечерней обязательной программы (пуджа, киртан и хоровое чтение Бхагавад Гиты) он наклонается ко мне и голосом старого развратника, привыкшего (именно привыкшего, а не умеющего) соблазнять девушек одним взглядом и одной фразой, спрашивает меня: “Тебе здесь интересно?”. Конечно, в другое бы время я бы просто отвернулся, а любой другой, кто наблюдал бы это со стороны, увидел, как тело, сидящее рядом со мной, повалилось на бок, как мешок картошки (не спрашивайте меня о картошке, я слишком много о ней говорю). Но сейчас было не “другое время”, а то единственное, которое бывает — настоящее, поэтому я улыбнулся и ответил: “Мне много где интересно”.

Конечно, он мне не поверил. Я все сделал для того, чтобы мне не поверили, вложив в одну эту фразу столько всего, чтобы человек никогда больше не ходил по улице имени Коммунаров, а при упоминании цифры 5 нервно бы вздрагивал и надолго замолкал. Но он не замолчал. Сейчас сложно вспомнить он ли такой крепкий оказался или у меня не вышло. Воннегут правильно говорил: “на свете есть много замечательных людей, у которых не выходит”.

Он внимательно смотрел мне в глаза. Он ждал. Иногда он поглядывал на моего брата, который сидел рядом. Видимо, чувствовал, что брату за меня часто бывает стыдно и что он готов поддаться на любую провокацию, лишь бы почувствовать себя ответственным за меня и мое участие в происходящем. Я не помню как, но уже в начале десятого, когда гости начинали расходиться по домам, а местные обитатели укладываться спать, демонстративно расхаживая по дому в набедренных повязках (с одной стороны, выглядит авторитетно, ни дать, ни взять — монахи, а с другой стороны, негласный упрек, мол, валите, валите уже домой, дайте поспать, вы, карми, завтра до девяти утра будете дрыхнуть, а нам, труженикам села, в четыре утра вставать).

Мы шли по улице. Было очень темно и холодно. Я и раньше не любил зимние ночи, а тут совсем как-то тоскливо оказалось — снег мокрый, не хрустит, а глухо стонет под ногами, занавески в домах святятся изнутри красным, а трубы на крышах упругим столбом направляют в небо пахнущий угольным отоплением драконий хвост. Впервые за два года воздержанной и здоровой жизни захотелось выпить, не абстрактно, а физически — зубами клацнуть о край стакана и, вдохнув два больших глотка жидкого хлеба, закусить его этим морозным воздухом и запахом угольной пыли.

По дороге нам не встретилось ни одной собаки.

Мы шли недолго; через пару километров мы подошли к пролому в заборе местной больницы, которая по совместительству была еще и роддомом, и моргом. “Странный молодой человек” (ну, а как его еще называть? — впрочем, звали его, как помниться, Евгений), не выказывая ни малейшего смущения, первый пролез в чернильную темноту огороженной территории и даже не затруднил себя обернуться и побудить сделать нас тоже самое, видимо, подразумевалось, что мы уже в достаточной степени в его власти, чтобы просто следовать за ним без всяких вопросов.

Я плохо помню, что же было дальше. Помню, что он бравировал близостью морга. Помню, что мы если приготовленную на сомнительной сковороде и электроплите картошку (жареной ее назвать сложно, а на пару — несправедливо). Мне было скучно. Я не боролся, не следовал, а просто пережидал этот вечер, как пережидал любой другой день в том году и каждый этот день отвечал мне полной взаимностью.